Мнение о Круглом столе
Мы уже писали о состоявшемся 26 октября в ГАИО Круглом столе «Трагедия 1937 года в документах. Сохранение и использование документальных источников о периоде массовых репрессий и политических преследований в СССР». Это мероприятие, как и проходящая сейчас в стенах архива историко-документальная выставка «Забвению не подлежит», вызвали большой резонанс: репортажи в СМИ, заявки на экскурсии. Несколько фондодержателей уже передали в архив на хранение документы о репрессированных.Продолжают приходить отклики. Сегодня мы публикуем письмо участника Круглого стола, журналиста из Москвы Алексея Кузнецова:
«Уважаемые сотрудники архива!
Благодарю за круглый стол, посвященный политическим репрессиям 1930-х годов, который вы провели в октябре. Я присутствовал, можно сказать, случайно, хотя и по праву, как внук репрессированного в Иванове в 1930-е годы.
В книгах, разложенных на столах (алфавитные журналы репрессированных), я нашел своего деда. Очень любопытными оказались архивные и газетные материалы на стендах; я пожалел только, что выставка такая небольшая и так коротка. Интересно было послушать тех, чьи семьи пережили то же, что и моя. Запомнились рассказы о заправилах ивановского НКВД и о следах преступлений близ Елнати.
Однако запомнилось мне и выступление некоего господина в летах, как я понял - ветерана партийной печати. И об этом хочу написать несколько строк.
Итак, для начала господин сообщил, что не услышал на круглом столе ничего нового. Хотя не очень было понятно (а он не объяснил) что же именно хотелось ему услышать и узнать нового. Как говорится, ты узнаешь ровно столько, сколько ты спросишь.
Потрясая тетрадкой над головой, он возвестил, что репрессированных было не четыре миллиона, а два, да столько-то тысяч и столько-то единиц, все подсчитано до последнего знака. Почему-то число это его явно радовало. Как будто, два миллиона - мало.
Было странно и безоглядное его доверие к цифре, которую выставила заинтересованная сторона и которую никто не может проверить. Но наверное, решил я, в партшколе не учили работать с источниками. Или учили, но только с тремя.
Наконец, с менторским видом выступавший изрек, что неверно говорить "репрессированные", а надо - "необоснованно осужденные". Конечно, русский язык большой, и каждый волен учить ему других, как заблагорассудится. Но если говорить, что репрессированный имярек - необоснованно осужденный, то надо прибавлять через запятую, что он еще и необоснованно исключенный из партии, необоснованно пораженный в правах, необоснованно расстрелянный или сгноенный в лагерях, и семья его необоснованно пострадавшая, а дети необоснованно дискриминированные. Сводить же все к "необоснован-ному осуждению" - это представлять дело как заурядную судебную ошибку, какие были, есть и будут, а значит, ничего особенного при Сталине не случилось.
К тому же выступавший забывал, что термин "репрессированный" узаконили в свое время его товарищи по партии, дабы обозначать всю указанную совокупность преступлений (и еще, наверное, чтобы за непонятным иностранным словом эти преступления не так резали слух).
И возможно, подумал я, оратор шел на круглый стол с надеждой услышать наконец-то, что оная сторона выдвинула новую цифру - цифру ноль. Наверное, он бы тогда порадовался еще больше: значит, ничего в 30-е не было, круглый стол может расходиться.
Конечно, каждая идеология кого-нибудь да обслуживает. Но перед нами был еще и энтузиаст.
Вот такими впечатлениями мне захотелось с вами поделиться. Мысль выступить у меня шевельнулась тогда же. но встал другой оратор и хорошо ответил
С уважением, Кузнецов Алексей Вячеславович, в разные годы сотрудник журналов "Техника-молодежи", "Вокруг света" и альманаха "Памятники Отечества"
P.S. К сожалению, выставку я смотрел бегло, так как должен был идти, поэтому написать о ней больше мне трудно. По хорошему-то должны быть такие музеи, как в Израиле музей истребления евреев. Да вот только разве что в Израиле и откроют музей нашего 37 года."